25.06.2026

Формирование старообрядческих общин и строительство первых моленных в регионе (XVIII–XIX вв.

Формирование первых старообрядческих общин в Бурятии происходило в условиях ужесточения государственной религиозной политики. Власти стремились контролировать численность и деятельность староверов через систему регулярной отчетности. «В 1811 г. вышел императорский Указ о доставлении в МВД сведений о старообрядцах. Местным властям предлагалось два раза в год выяснять и докладывать, «...сколько таковых людей с подробным означением имени каждого и каких именно обрядов они придерживаются...». Цель этого мероприятия указывалась очень точно^[1]: «дабы из подобных сведений узнать можно было, умножается ли число оных или нет»^[2]. Несмотря на административное давление, старообрядцы Бурятии сумели организовать замкнутые самоуправляемые общины. Они выработали механизмы сохранения религиозной идентичности через строгое соблюдение обрядов и внутреннюю дисциплину. «Так как храмовая архитектура старообрядцев сильно зависела от политической обстановки, которая довольно продолжительное время была негативно настроенной, формирование типов строений характерных для старообрядчества происходило в условиях гонений [2]. Многие особенности возникли из-за отказа от элементов храмового пространства, связанных с литургией. Так появились строения с наименованием молитвенный дом и моленная, которые стали основной приходской единицей, вокруг которой формировалась старообрядческая община. Зачастую моленная представляла собой избу, центральная часть которой отводилась для размещения людей во время богослужений. Так как моленная не была предназначена для евхаристии, особенность данного типа постройки стало отсутствие алтаря. Этот признак позволяет отделить данный тип постройки от типа домовой церкви [5].»^[3]

Изоляция от официальной церкви способствовала развитию собственных духовных центров. К концу XVIII века на территории Бурятии сформировались устойчивые старообрядческие поселения, ставшие основой для дальнейшего культурного развития. Эти общины сохраняли особенности дореформенного богослужения и бытового уклада. Их существование заложило фундамент для последующего храмового строительства и оформления религиозного ландшафта региона.

Важным географическим и культурным фоном для формирования старообрядческих (семейских) общин в Забайкалье стали природные условия региона, резко отличавшиеся от привычных для переселенцев. Как отмечает С. А. Козлова, «в отличие от исходных мест проживания старообрядцев в условиях теплого, влажного умеренного климата Восточно-Европейской равнины, природа Забайкалья представляет значительный контраст»^[4]. «Разнообразие ландшафтов столь велико, что, по мнению исследователей, которых приводит автор, в отечественной географии нет единства в отнесении этой территории к крупным таксономическим единицам физико-географического районирования. Так, по Н. И. Михайлову, это страна «Горы юга Сибири», а по В.Б. Сочаве -Байкало-Джугджурская область (в ранге страны). Детальные исследования типов местности (Г. М. Томилов, В. С. Преображенский, Л. И. Мухина,Н. В. Фадеева) дали основание выделить ареал заселения старообрядцами в две провинции единой страны – Байкальское нагорье: Селенгинскую лесостепного среднегорья, частично – Хэнтэй-Чикойскую южно- и среднетаежного нагорья»^[5].

С. А. Козлова подчёркивает, что «разнообразие природных условий и ресурсов Забайкалья требовало гибкости адаптационных механизмов и открывало новые возможности в расширении стратегий жизнеобеспечения переселенцев-старообрядцев»^[6]. Одним из важнейших природных ресурсов для новопоселенцев стала «свобода пространства и свобода человека, личности с его деятельностными и духовными установками в этом пространстве»^[7]. В условиях отсутствия административно-политического и конфессионального давления свобода пространства раздвинула жизненные границы отдельного человека, его семьи и локального сообщества в целом. Благодаря этому «старообрядцы западных областей Российской империи пустили в Забайкалье прочные корни. До сего времени они во многом сохранили самобытность ушедшей в трехсотлетнюю давность русской культуры и стали неотъемлемой частью современного населения региона»^[8].

Именно эти факторы, природное разнообразие, вынуждавшее к гибкой адаптации, и отсутствие жёсткого давления создали предпосылки для устойчивого существования старообрядческих общин в Забайкалье и Бурятии. Уже в конце XVIII - первой половине XIX века переселенцы-семейские начали возводить первые молельные дома. Относительная удалённость от епархиальных центров и слабый административный контроль позволяли старообрядцам легально (или полулегально) строить моленные, что было невозможно в центральных губерниях России. Таким образом, именно в Забайкалье сложились уникальные условия, позволившие старообрядческим общинам не только выжить, но и сохранить свою религиозную и культурную идентичность, а строительство моленных стало зримым выражением этой свободы и адаптационного потенциала семейских.

Необходимо отметить, что правовой статус старообрядцев в Российской империи на протяжении XVIII–XIX веков постоянно менялся, что напрямую влияло на жизнь общин и их возможность легально строить и использовать молельные дома. Политика государства прошла путь от тотальных репрессий и запретов до относительной веротерпимости в начале XX века. Как отмечают исследователи, это была «история практически не прекращающегося преследования за веру»^[9].

Периоды относительной свободы сменялись ужесточением политики. Так, «Высочайше утвержденное мнение Государственного совета от 20 октября 1830 года запрещало употреблять раскольников, там, где есть жители православного исповедания. В 1843 году были запрещены молитвенные собрания Секретными циркулярами 1850-х годов сектантам было запрещено нанимать за себя рекрутов, они не могли быть произведены в унтер-офицеры»^[10].  Исследователи подчеркивают, что в первой половине XIX века императорская власть не оставляла без внимания «оппозиционно-духовное движение старообрядчество»^[11]. Деятельность властей, как светских, так и церковных, была направлена на сбор сведений о старообрядцах, их поиск и наказание.

Важным инструментом государственной политики стала классификация раскольников. «Святейший синод в 1842 году впервые установил градацию сект на «вреднейшие и вредные». Эта градация оказала влияние на уголовное законодательство 1845, 1857 и 1866 годов»^[12].

Ситуация кардинально изменилась лишь после принятия Манифеста «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 года, «который вносил в религиозную жизнь страны некоторые свободы.» Этот документ стал ключевым в процессе легализации старообрядческих общин. Манифест дал старообрядцам равные с другими гражданами империи права.^[13].

На региональном уровне применение этих законов имело свою специфику. Институты старообрядчества Забайкалья являлись одним из основных субэтнических элементов этноконфессионального пространства и объектом государственного управления. Процессы, связанные с их формированием в Забайкалье, свидетельствовали о характере правовой и административно-исполнительной политики государства. Именно такое сочетание жесткого контроля и отдельных периодов веротерпимости создавало то уникальное правовое поле, в котором формировались и выживали старообрядческие общины, стремясь к легализации своих молитвенных зданий.

Так, после церковного раскола XVII века государство ввело жёсткий запрет на строительство старообрядческих храмов, который фактически действовал на протяжении 240 лет^[14]. Однако на региональном уровне применение этих общеимперских законов имело свою специфику. Удалённость Забайкалья от административных центров и относительная лояльность местных властей создали ситуацию, при которой формальные правовые запреты не могли быть реализованы в полной мере. Как отмечается в исследовании, «удалённость Забайкалья от административных центров и лояльность местных властей позволили строить церкви»^[15]. Это свидетельствует о том, что реализация государственной политики в отношении старообрядцев на окраинах империи существенно смягчалась местными условиями.

«Степень внимания самодержавия к решению вопросов по делам старообрядцев в Байкальском регионе во многом зависела от личности генерал-губернатора.»^[16]

«С 1806 года обязанности генерал-губернатора Восточной Сибири исполнял И. Б. Пестель отец декабриста П. И. Пестеля, но жил при этом по-прежнему в Санкт-Петербурге и передал полномочия своим подчиненным. В результате, в 1818 году выяснились большие упущения по управлению территорией и в связи с многочисленными жалобами и доносами, он был уволен в отставку. Его место занял М. М. Сперанский, выступивший инициатором реформ управления Сибирью.»^[17]

Показательным является количественный анализ строительства старообрядческих молитвенных зданий в Забайкалье в середине XIX века. Согласно источникам, «на основе архивных данных показана динамика строительства старообрядческих часовен и молитвенных домов: в 1840 г. в Забайкалье действовало 15 часовен, молитвенные здания были почти в каждом селении; в 1850 г. в 13 селениях Верхнеудинского округа существовало 14 молитвенных зданий»^[18]. Эти цифры демонстрируют, что, несмотря на сохранявшиеся законодательные запреты, старообрядческие общины региона активно возводили молельные дома. Фактически, к середине XIX века молитвенное здание стало неотъемлемым элементом каждого крупного семейского села, что указывает на неспособность центральной власти полностью контролировать соблюдение своих указов на отдалённой территории.

Таким образом, на региональном уровне применение общеимперских законов, запрещавших строительство старообрядческих храмов, имело свою специфику. В условиях удалённости Забайкалья от центральных властей и при определённой лояльности местной администрации формальные правовые запреты на практике соблюдались не в полной мере. Как показывают архивные данные, к середине XIX века в большинстве старообрядческих селений региона уже существовали молельные дома, что фиксировалось местными властями, но не пресекалось ими систематически. Это позволяет говорить о том, что реальное правовое положение старообрядцев Забайкалья складывалось не только под воздействием общегосударственных указов, но и под влиянием местной административной практики, которая в ряде случаев смягчала действие репрессивного законодательства.

Старообрядцы в Забайкалье составили в регионе основу нового русского субэтноса с названием семейские. Они привезли в Сибирь свои, сложившиеся за столетнее проживание за рубежами русского государства, традиции, в том числе и архитектурно-строительные. Миграция в Сибирь дала не только увеличение старообрядческого населения, но и, как следствие, активизировала строительство храмовых зданий.^[19]

Строительство первых моленных домов во второй половине XVIII века было обусловлено необходимостью сохранения религиозной идентичности старообрядческих общин в условиях миграции. Изоляция от центральных регионов России и отсутствие доступа к официальным православным храмам стимулировали создание собственных культовых пространств. Организация моленных стала ответом на потребность в проведении богослужений по дораскольным обрядам. Труднодоступность строительных материалов и удалённость от ремесленных центров определили особенности возведения первых моленных. Общины использовали местные ресурсы, преимущественно древесину, что соответствовало традициям русского деревянного зодчества. Простота конструкций сочеталась с функциональностью, позволяя быстро возводить сооружения в новых поселениях. Важным фактором стало внутриобщинное самоуправление, которое регулировало распределение трудовых ресурсов для строительства. Коллективный характер работ укреплял социальные связи и способствовал консолидации переселенцев. Моленные дома приобретали значение не только как культовые объекты, но и как символы духовного сопротивления.

«Дошедшие до нас сведения о первых сибирских старообрядческих церквях с алтарями относятся к 1746 г. [4]. Это были культовые сооружения переселенных на территорию Забайкалья старообрядцев Ветки и Стародубья.»^[20]

«В XVIII в. - первой четверти XIX в. старообрядцы в отдельных регионах Сибири могли беспрепятственно строить часовни и молитвенные дома, совершать в них свои обряды. По данным Иркутской духовной консистории, в 1766 г. в селении Хонхолойском Мухоршибирской волости существовал старообрядческий дом для молений вместимостью до 600 человек. В 1779 г. были построены деревянные часовни: в Мухоршибирской слободе на 300 человек, в с. Никольском - на 800 чел., часовня на 500 чел. в с. Хараузском (1782), в д. Новая Брянь (1777) - на 540 чел. Церковь в с. Куналей постройки 1833 г. имела число прихожан 1051 человек обоего пола [5].»^[21]

«По данным ГАИО, в 1840 г. у старообрядцев Забайкалья действовало 15 часовен с главами, увенчанными крестами, с колоколами и колокольней. Молитвенных домов насчитывалось пять и «несколько молельных с иконостасами в домах богатых людей». По «Ведомости о раскольничьих молитвенных зданиях в Верхнеудинском округе находящихся. 1850 год», в тринадцати селениях, где проживали староверы, существовало 14 молитвенных зданий»^[22]

Моленные дома выполняли двойственную функцию, сочетая сакральное предназначение с общественно-бытовыми нуждами.  Внутреннее пространство организовывалось согласно установленным нормам дораскольной традиции: восточная часть отводилась для алтаря, отделённого иконостасом. Богослужебная утварь и древние иконы привозились старообрядцами из европейской части России. Помимо религиозных обрядов, моленные служили местом проведения собраний, решения административных вопросов и обучения детей грамоте. Здесь хранились рукописные книги и документы общины, что превращало их в культурно-информационные центры. Подобная многофункциональность выражала неразрывность бытового и духовного уклада старообрядцев. Пространственное устройство моленных способствовало поддержанию внутриобщинной иерархии. Раздельное размещение мужчин и женщин во время служб подчёркивало традиционность жизненного строя, а занятие центральных мест наиболее уважаемыми представителями общины зримо закрепляло сложившуюся социальную структуру.

Иконографические программы старообрядческих храмов свидетельствовали о неукоснительном следовании дораскольной традиции.  «В этот период в старопечатных книгах и рукописях забайкальских староверов отражается вся догматика древлеправославия, его канонические и неканонические компоненты (Евангелия, Апостол, Псалтыри, Часовники, Минеи и т. д.)».^[23] Декоративное убранство интерьеров, включавшее меднолитые кресты и складни, акцентировало конфессиональное отличие от официального православия. Особое значение придавалось сохранению канонических схем иконописания, которые исключали любые стилистические нововведения. Иконостасы подвергали пространство строгому зонированию, отделяя алтарную часть от молитвенного зала. Эта визуальная догматика становилась инструментом передачи религиозных знаний в отсутствие духовных школ. Таким образом, художественное оформление храмов выполняло не только культовую, но и образовательную функцию.

Становление храмовой архитектуры старообрядцев (семейских) Забайкалья, охватывающего и территорию современной Республики Бурятия, неразрывно связано с религиозными миграциями, вызванными церковным расколом XVII века. Как отмечается в источниках, «в ответ на репрессии властей значительная часть древлеправославных христиан… вынуждена была покинуть места своего проживания»^[24]. Важную роль в формировании архитектурной традиции сыграл старообрядческий центр в Ветке, где длительное пребывание за пределами России способствовало активному культурному взаимодействию. Как следствие, «в архитектурно-строительной культуре ветковских старообрядцев произошли важные процессы… формировался своеобразный тип народного культового зодчества»^[25]. Переселение на территорию Забайкалья сопровождалось переносом уже сложившихся архитектурных приемов. Это обеспечило преемственность форм и одновременно потребовало их адаптации к местным природно-климатическим условиям. Исследования истории строительства подтверждают: «семейским пришлось адаптировать сложившиеся ранее архитектурно-планировочные традиции к новым условиям»^[26]. Храмовая архитектура старообрядцев Бурятии изначально носила синтетический характер, объединяя различные региональные традиции.

Сакральное пространство старообрядческих храмов было ключевым инструментом сохранения коллективной памяти «При этом вынужденная закрытость семейских позволила им долгое время сохранять богатую народную и церковную культуру даже в период советской индустриальной модернизации общества»^[27]. Ритуальные практики и архитектурная среда усиливали ощущение принадлежности к древлеправославной традиции. Храмы выполняли роль материальных хранилищ религиозно-культурных кодов. Они обеспечивали трансляцию этих кодов последующим поколениям. Пространственная организация храмов воспроизводила модели канонического храма, зафиксированные в дораскольных богослужебных книгах. Эта архитектурная консервация стала механизмом сопротивления ассимиляции, позволившим старообрядцам Бурятии сохранять уникальную идентичность на протяжении трёх столетий.

С.В. Васильева, С.В. Бураева